Poe, Volpin, Le corbeau.

Textes de :
C. Baudelaire * V. Nezval * M. Donskoj * K. Bal'mont * S. Andreevskij * L. Pal'min * D. Merežkovkij * V. Brjusov * M. Zenkevič * N. Gol' * V. Toporov * V. Betaki * V. Kosmolinskaja * G. Reavey

Les traductions en français par Baudelaire et Malarmé sont fidèles à l'original, mais étant en prose, perdent beaucoup en musicalité. Il n'en est pas de même pour les traductions en tchèque (une vingtaine) et en russe, que je reproduit ici grâce à l'aimabilité de Mme Maria Sukhanova, qui en possède toute une collection.
D'autre part vous trouverez ici la merveilleuse adaptation du Corbeau d'Alexandre Volpine. Fils du célèbre poète symboliste Essénine, Volpine a été arrêté en 1949, en plein période de la terreur stalinienne. A cause de 2 poèmes, "Le corbeau" et "Je n'ai jamais touché à l'araire", il devient un des premiers dissidents. Ayant survécu les camps sibériens, il vit actuellement au Texas.

Русские переводы Ворона из коллекции Марии С. Сухановой, которой выражаю этим свою благодарность. Помимо подражания Есенина-Вольпина, по-русски существует еще не менее трех пародий на "Ворона" -- Андрея Вознесенского, Николая Глазкова, а также Александра Иванова, профессионального пародиста -- тот, впрочем, высмеивал какого-то современника, написавшего стихотворение тем же размером. Говорят, число пародий по-английски -- штук 60.

Luc Petr, 1999

E. A. Poe : The raven

   Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,
   While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
"'Tis some visitor," I muttered, "tapping at my chamber door -
                 Only this, and nothing more."

   Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
   Eagerly I wished the morrow; - vainly I had sought to borrow
   From my books surcease of sorrow - sorrow for the lost Lenore -
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore -
                 Nameless here for evermore.

   And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me - filled me with fantastic terrors never felt before;
   So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating,
   "'Tis some visitor entreating entrance at my chamber door -
Some late visitor entreating entrance at my chamber door; -
                 This it is, and nothing more."

   Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
"Sir," said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore;
   But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
   And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you" - here I opened wide the door; -
                 Darkness there, and nothing more.

   Deep into that darkness peering, long I stood there wondering,
Doubting, dreaming dreams no mortals ever dared to dream before;
   But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
   And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore!"
This I whispered, and an echo murmured back the word, "Lenore!" -
                 Merely this, and nothing more.

   Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
   "Surely," said I, "surely that is something at my window lattice:
   Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore -
Let my heart be still a moment and this mystery explore; -
                 "Tis the wind and nothing more."

   Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;
   Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed
   But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door -
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door -
                 Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore.
"Though thy crest be shorn and shaven, thou," I said, "art sure no
Ghastly grim and ancient raven wandering from the Nightly shore -
Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!"
                 Quoth the Raven, "Nevermore."

   Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning - little relevancy bore;
   For we cannot help agreeing that no living human being
   Ever yet was blest with seeing bird above his chamber door -
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
                 With such name as "Nevermore."

   But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
   Nothing further then he uttered - not a feather then he fluttered -
   Till I scarcely more than muttered, "other friends have flown before -
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before."
                 Then the bird said, "Nevermore."

   Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
"Doubtless," said I, "what it utters is its only stock and store,
   Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
   Followed fast and followed faster till his songs one burden bore -
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
                 Of 'Never - nevermore'."

   But the Raven still beguiling all my fancy into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
   Then upon the velvet sinking, I betook myself to linking
   Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore -
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt and ominous bird of yore
                 Meant in croaking "Nevermore."

   This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;
   This and more I sat divining, with my head at ease reclining
   On the cushion's velvet lining that the lamplight gloated o'er,
But whose velvet violet lining with the lamplight gloating o'er,
                 She shall press, ah, nevermore!

   Then methought the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by Seraphim whose footfalls tinkled on the tufted floor.
   "Wretch," I cried, "thy God hath lent thee - by these angels he hath sent thee
   Respite - respite and nepenthe, from thy memories of Lenore!
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!"
                 Quoth the Raven, "Nevermore."

   "Prophet!" said I, "thing of evil! - prophet still, if bird or devil! -
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
   Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted -
   On this home by horror haunted - tell me truly, I implore -
Is there - is there balm in Gilead? - tell me - tell me, I implore!"
                 Quoth the Raven, "Nevermore."

   "Prophet!" said I, "thing of evil - prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us - by that God we both adore -
   Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
   It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore -
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore."
                 Quoth the Raven, "Nevermore."

   "Be that word our sign in parting, bird or fiend," I shrieked, upstarting -
"Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!
   Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
   Leave my loneliness unbroken! - quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!"
                 Quoth the Raven, "Nevermore."

   And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
   And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,
   And the lamplight o'er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
                 Shall be lifted - nevermore!


překlad: Vítězslav Nezval

Jednou o půlnoci, maje horečku a rozjímaje
nad divnými svazky vědy prastaré a záslužné -
když jsem klímal v polospaní, ozvalo se znenadání
velmi jemné zaťukání na dveře - a pak už ne.
"Je to návštěva, či zdání, bylo to tak nezvučné -
                 jednou jen a pak už ne."

Ach, již při vzpomínce blednu! Myslím, že to bylo v lednu,
každý uhlík vrhal stín jen přede mne a dál už ne.
Toužil jsem po kuropění; - marně hledaje v svém čtení
ulehčení od hoře nad Lenorou - již poslušné
světice zvou Lenora - nad jménem dívky nadvzdušné,
                 jež byla mou a teď už ne.

Smutný šelest záclon vlaje z hedvábí a ohýbá je
s hrůzou - již jsem do té doby neznal ani přibližně;
abych skryl své polekání, říkal jsem si bez ustání:
"Je to host, jenž znenadání zaklepal tak neslyšně -
pozdní host, jenž znenadání zaklepal tak neslyšně -
                 jednou jen a pak už ne."

Tu má duše vzrušila se; řek jsem bez rozpaků v hlase:
"Prosím, pane nebo paní, odpusťte mi velmožně;
avšak byl jsem v polospaní, když jste přišel znenadání,
přeslechl jsem zaklepání - je to skoro nemožné,
že jste klepal vy" - poté otevřel jsem úslužně -
                 venku tma a víc už ne

Hledě dlouho do tmy z prahu, stoje v pochybách a strachu,
dlouho snil jsem, jak si nikdo netroufal snít mimo mne;
ale ticho bez rušení, ani slůvka na znamení,
jenom plaché oslovení "Lenoro!", zní zimničně,
to já šeptám "Lenoro!" - a ozvěna dí zimničně
                 jenom to a víc už ne.

Vrátil jsem se do pokoje, velmi divě se a boje,
když jsem zaslech trochu silněj nový šramot poblíž mne.
"Jistě cos za chumelice padlo mi na okenice;
podívám se ze světnice, co jsi zač, kdo budíš mne -
ztlumím na okamžik srdce, najdu tě, kdo budíš mne; -"
                 vítr a nic jiného už ne.

Vyrazil jsem okenici, když tu s velkou motanicí
vstoupil starodávný havran z dob, jež jsou tak záslužné;
bez poklony, bez váhání, vznešeně jak pán či paní
usadil se znenadání v póze velmi výhružné
na poprsí Pallady - a v póze velmi výhružné
                 si sedl jen a víc už ne.

Pták v svém ebenovém zjevu ponoukal mne do úsměvu
vážným, přísným chováním, jež bylo velmi vybrané -
"ač ti lysá chochol v chůzi, jistě nejsi havran hrůzy,
jenž se z podsvětního šera v bludné pouti namane -
řekni mi své pravé jméno, plutonovský havrane!" -
                 Havran děl: "Už víckrát ne."

Žas jsem nad nevzhledem ptáka, jenž tak bez okolků kráká
bezobsažnou odpověď, jež prozrazuje bezradné;
velmi dobře vím, že není skoro ani k uvěření
pták či zvíře, jež si lení v póze velmi záhadne
na poprsí nade dveřmi - v píze velmi záhadné
                 a říká si "Už víckrát ne."

Potom, sedě na mramoru, ustal havran v rozhovoru
jako duše, v jedno slovo samotářsky zabrané -
až jsem si řek v duchu, tak že nedošlo mu to až k sluchu:
"Věřím pevně na předtuchu, osud často okrad mne -
jak mé naděje, i on se k ránu odtud vykradne."
                 Však havran dí: "Už víckrát ne."

Zaražen, an na mne hledí s přiléhavou odpovědí,
říkám si: "Toť bezpochyby pochyt velmi obratně
od pána, jejž osud ved neštěstím a navždy svedl,
takže nic už nedovedl zpívat, než ty bezradné -
pohřební a smutné písně, refrény, tak bezradné,
                 jako je: už víckrát ne!"

Když však havran bez ustání ponoukal mne k usmívání,
přistrčil jsem křeslo, mysle, že mne něco napadne,
když se vhroužím do sametu ve vzpomínkách na tu větu,
přemýšleje, co as je tu, nad čím řek své bezradné,
nad čím příšerný ten pták zde říká svoje bezradné
                 "Už víckrát ne."

Tak jsem seděl nad dohady, mlčky, marně, bez nálady
pod ptákem, jenž v hloubi prsou nepřestával bodat mne,
kles jsem s zamyšlenou tváří do podušky na polštáři,
na niž padá lampa, v záři matné, mdlé a malátné,
ale do níž nevboří své ruce, mdlé a malátné
                 ona víckrát, víckrát ne.

Zdálo se, že u stínidla houstne světlo od kadidla,
že se bezpochyby anděl v zvoncích z nebe propadne.
"Chudáku, tvůj Bůh ti v zpěvu posílá sem pro úlevu
balzám na tvou starou něhu, po němž navždy vychladne,
po němž láska k Lenoře v tvé mysli navždy zapadne," -
                 však havran děl: "Už víckrát ne."

"Proroku," dím, "mene tekel, ať jsi pták anebo z pekel,
synu podsvětí, a přece, proroku, pojď hádat mně -
statečně, byť opuštěný žiji zaklet v této zemi,
dům mám hrůzou obklíčený, zda tvá věštba uhádne,
zdali najdu balzám v smrti, zda tvá věštba uhádne" -
                 havran dí: "Už víckrát ne."

"Proroku," dím, "mene tekel, ať jsi pták anebo z pekel,
při nebi, jež nad námi je, při Bohu, jenž leká mne,
rci té duši, jež žal tají, zdali aspoň jednou v ráji
tu, již svatí nazývají Lenora, kdy přivine,
jasnou dívku Lenoru, kdy v náruči své přivine" -
                 havran dí: "Už víckrát ne."

"To řek jistě na znamení, že se chystáš k rozloučení,
táhni zpátky do bouře a do podsvětí, satane! -
nenech mi tu, starý lháři, ani pírka na polštáři,
neruš pokoj mého stáří, opusť sochu havrane!
Vyndej zobák z mého srdce, opusť sochu, havrane!"
                 Havran dí: "Už víckrát ne."

Pak se klidně uvelebí, stále sedí, stále sedí,
jako ďábel na bělostných ňadrech Pallas Athéné;
oči v snění přimhouřeny na pozadí bílé stěny,
lampa vrhá beze změny jeho stín jímž uhrane,
a má duše z toho stínu, jímž mne navždy uhrane,
                 nevzchopí se - víckrát ne.

Le Corbeau

traduction: Charles Baudelaire

Une fois, sur le minuit lugubre, pendant que je méditais, faible et fatigué,
sur maint précieux et curieux volume d'une doctrine oubliée,
pendant que je donnais de la tête, presque assoupi, soudain il se fit un tapotement,
comme de quelqu'un frappant doucement, frappant à la porte de ma chambre.
"C'est quelque visiteur, - murmurai-je, - qui frappe à la porte de ma chambre ;
        ce n'est que cela et rien de plus."

Ah! distinctement je me souviens que c'était dans le glacial décembre,
et chaque tison brodait à son tour le plancher du reflet de son agonie.
Ardemment je désirais le matin ; en vain m'étais-je efforcé de tirer de mes livres
un sursis à ma tristesse, ma tristesse pour ma Lénore perdue,
pour la précieuse et rayonnante fille que les anges nomment Lénore,
        - et qu'ici on ne nommera jamais plus.

Et le soyeux, triste et vague bruissement des rideaux pourprés
me pénétrait, me remplissait de terreurs fantastiques,
inconnues pour moi jusqu'à ce jour ; si bien qu'enfin pour
apaiser le battement de mon coeur, je me dressai, répétant :
"C'est quelque visiteur attardé sollicitant l'entrée à la porte de ma chambre ;
        - c'est cela même, et rien de plus."

Mon âme en ce moment se sentit plus forte. N'hésitant donc pas plus longtemps :
"Monsieur, dis-je, ou madame, en vérité, j'implore votre pardon ;
mais le fait est que je sommeillais et vous êtes venu frapper si doucement,
si faiblement vous êtes venu frapper à la porte de ma chambre, qu'à peine
étais-je certain de vous avoir entendu." Et alors j'ouvris la porte toute grande ;
        - les ténèbres, et rien de plus.

Scrutant profondément ces ténèbres, je me tins longtemps plein d'étonnement,
de crainte, de doute, rêvant des rêves qu'aucun mortel n'a jamais osé rêver ;
mais le silence ne fut pas troublé, et l'immobilité ne donna aucun signe,
et le seul mot proféré fut un nom chuchoté : "Lénore!"
- C'était moi qui le chuchotais, et un écho à son tour murmura ce mot : "Lénore!"
        Purement cela, et rien de plus.

Rentrant dans ma chambre, et sentant en moi toute mon âme incendiée,
j'entendis bientôt un coup un peu plus fort que le premier.
"Sûrement, - dis-je, - sûrement, il y a quelque chose aux jalousies de ma fenêtre ;
voyons donc ce que c'est, et explorons ce mystère.
Laissons mon coeur se calmer un instant, et explorons ce mystère;
        - c'est le vent, et rien de plus."

Je poussai alors le volet, et, avec un tumultueux battement d'ailes, entra
un majestueux corbeau digne des anciens jours. Il ne fit pas la moindre révérence,
il ne s'arrêta pas, il n'hésita pas une minute ; mais avec la mine
d'un lord ou d'une lady, il se percha au-dessus de la porte de ma chambre ;
il se percha sur un buste de Pallas juste au-dessus de la porte de ma chambre ;
        - il se percha, s'installa, et rien de plus.

Alors, cet oiseau d'ébène, par la gravité de son maintien et la sévérité
de sa physionomie, induisant ma triste imagination à sourire :
"Bien que ta tête, - lui dis-je, - soit sans huppe et sans cimier, tu n'es certes pas
un poltron, lugubre et ancien corbeau, voyageur parti des rivages de la nuit.
Dis-moi quel est ton nom seigneurial aux rivages de la nuit plutonienne!"
        Le corbeau dit : "Jamais plus!"

Je fus émerveillé que ce disgracieux volatile entendît si facilement la parole,
bien que sa réponse n'eût pas une bien grand sens et ne me fût pas d'un grand secours ;
car nous devons convenir que jamais il ne fut donné à un homme vivant de voir
un oiseau au-dessus de la porte de sa chambre, un oiseau ou une bête
sur un buste sculpté au-dessus de la porte de sa chambre, se nommant
        d'un nom tel que - Jamais plus!

Mais le corbeau, perché solitaitrement sur le buste placide, ne proféra que ce mot unique,
comme si dans ce mot unique il répandait toute son âme. Il ne prononça rien de plus ;
il ne remua pas une plume, - jusqu'à ce que je me prisse à murmurer faiblement :
"D'autres amis se sont déjà envolés loin de moi; vers le matin, lui aussi,
il me quittera comme mes anciennes espérances déjà envolées." L'oiseau
        dit alors: "Jamais plus!"

Tressaillant au bruit de cette réponse jetée avec tant d'à-propos : Sans doute, - dis-je,
- ce qu'il prononce est tout son bagage de savoir, qu'il a pris chez quelque maître infortuné
que le Malheur impitoyable a poursuivi ardemment, sans répit, jusqu'à ce que
ses chansons n'eussent plus qu'un seul refrain, jusqu'à ce que le
De profundis de son Espérance eût pris ce mélancolique refrain:
        "Jamais - jamais plus!"

Mais le corbeau induisant encore toute ma triste âme à sourire, je roulai tout de suite
un siège à coussins en face de l'oiseau et du buste et de la porte ;
alors, m'enfonçant dans le velours, je m'appliquai à enchaîner les idées aux idées,
cherchant ce que cet augural oiseau des anciens jours, ce que ce triste,
disgracieux, sinistre, maigre et augural oiseau des anciens jours voulait faire entendre en
        croassant son - Jamais plus!

Je me tenais ainsi, rêvant, conjecturant, mais n'adressant plus une syllabe à l'oiseau,
dont les yeux ardents me brûlaient maintenant jusqu'au fond du coeur :
je cherchai à deviner cela, et plus encore, ma tête reposant à l'aise sur le velours
du coussin que caressait la lumière de la lampe, ce velours
violet caressé par la lumière de la lampe que sa tête, à Elle,
        ne pressera plus, - ah! jamais plus!

Alors, il me sembla que l'air s'épaississait, parfumé par un encensoir invisible
que balançaient les séraphins dont les pas frôlaient le tapis de ma chambre.
"Infortuné! - m'écriai-je, - ton Dieu t'a donné par ses anges,
il t'a envoyé du répit, du répit et du népenthès dans tes ressouvenirs de Lénore!
Bois, oh! bois ce bon népenthès, et oublie cette Lénore perdue!"
        Le corbeau dit: "Jamais plus!"

"Prophète! - dis-je, - être de malheur! oiseau ou démon! mais toujours prophète!
que tu sois un envoyé du Tentateur, ou que la tempête t'ait simplement échoué,
naufragé, mais encore intrépide, sur cette terre déserte,
ensorcelée, dans ce logis par l'Horreur hanté, - dis-moi sincèrement, je t'en supplie,
existe-t-il, existe-t-il ici un baume de Judée? Dis, dis, je t'en supplie!"
        Le corbeau dit: "Jamais plus!"

"Prophète! - dis-je, - être de malheur! oiseau ou démon! toujours prophète!
par ce ciel tendu sur nos têtes, par ce Dieu que tous deux nous adorons,
dis à cette âme chargée de douleur si, dans le Paradis lointain,
elle pourra embrasser une fille sainte que les anges nomment
Lénore, enbrasser une précieuse et rayonnante fille que les anges nomment Lénore."
        Le corbeau dit : "Jamais plus!"

"Que cette parole soit le signal de notre séparation, oiseau ou démon! - hurlai-je
en me redressant. - Rentre dans la tempête, retourne au rivage de la nuit plutonienne;
ne laisse pas ici une seule plume noire comme souvenir du mensonge que ton âme
a proféré; laisse ma solitude inviolée; quitte ce buste au-dessus de ma porte; arrache
ton bec de mon coeur et précipite ton spectre loin de ma porte!"
        Le corbeau dit : "Jamais plus!"

Et le corbeau, immuable, est toujours installé sur le buste pâle de Pallas,
juste au-dessus de la porte de ma chambre; et ses yeux ont toute la semblance
des yeux d'un démon qui rêve; et la lumière de la lampe, en ruisselant sur lui,
projette son ombre sur le plancher; et mon âme, hors du cercle
de cette ombre qui gît flottante sur le plancher, ne pourra
        plus s'élever, - jamais plus!


перевод М. Донского

Раз в тоскливый час полночный я искал основы прочной
Для своих мечтаний - в дебрях теософского труда.
Истомлен пустой работой, я поник, сморен дремотой,
Вдруг - негромко стукнул кто-то. Словно стукнул в дверь...Да, да !
"Верно, гость,- пробормотал я,- гость стучится в дверь. Да, да !
                 Гость пожаловал сюда".

Помню я ту ночь доныне, ночь январской мглы и стыни, -
Тлели головни в камине, вспыхивая иногда...
Я с томленьем ждал рассвета ; в книгах не было ответа,
Чем тоска смирится эта об ушедшей навсегда,
Что звалась Линор, теперь же - в сонме звездном навсегда
                 Безымянная звезда.

Шорох шелковой портьеры напугал меня без меры :
Смяла, сжала дух мой бедный страхов алчная орда.
Но вселяет бодрость - слово. Встал я, повторяя снова :
"Это гость, - так что ж такого, если гость пришел сюда ?
Постучали, - что ж такого ? Гость пожаловал сюда.
                 Запоздалый гость. Да, да !"

Нет, бояться недостойно, и отчетливо, спокойно
"Сэр, - сказал я, - или мэдэм, я краснею от стыда :
Так вы тихо постучали, - погружен в свои печали,
Не расслышал я вначале.
Рад, коль есть во мне нужда.
                 Милости прошу сюда".

Никого, лишь тьма ночная ! Грозный ужас отгоняя,
Я стоял ; в мозгу сменялась странных мыслей череда.
Тщетно из глухого мрака ждал я отклика иль знака.
Я шепнул : "Линор !" - однако зов мой канул в никуда,
Дальним эхом повторений зов мой канул в никуда.
                 О Линор, моя звезда !

Двери запер я надежно, но душа была тревожна.
Вдруг еще раз постучали, явственнее, чем тогда.
Я сказал : "Все ясно стало : ставни... Их порывом шквала,
Видимо, с крючка сорвало - поправимая беда"
Ставни хлопают и только - поправимая беда.
                 Ветер пошутил - ну да !"

Только я наружу глянул, как в окошко Ворон прянул,
Древний Ворон - видно, прожил он несчетные года.
Взмыл на книжный шкаф он плавно и расселся там державно,
Не испытывая явно ни смущенья, ни стыда,
Там стоявший бюст Минервы оседлал он без стыда,
                 Словно так сидел всегда.

Я не мог не удивиться : эта траурная птица
Так была невозмутима, так напыщенно - горда.
Я сказал : "Признаться надо,
Облик твой не тешит взгляда ;
Может быть, веленьем ада занесло тебя сюда ?"
                 Ворон каркнул : "Никогда !"

Усмехнулся я... Вот ново : птица выкрикнула слово !
Пусть в нем смысла и немного, попросту белиберда,
Случай был как будто первый, - знаете ль иной пример вы,
Чтоб на голову Минервы взгромоздилась без стыда
Птица или тварь другая и в лицо вам без стыда
                 Выкрикнула : "Никогда !"

Произнесши это слово, черный Ворон замер снова,
Как бы удовлетворенный завершением труда.
Я шепнул : "Нет в мире этом той, с кем связан я обетом,
Я один. И гость с рассветом улетит бог весть куда,
Он, как все мои надежда, улетит бог весть куда"
                 Ворон каркнул : "Никогда !"

Изумил пришелец мрачный репликой меня удачной,
Но ведь птицы повторяют, что твердят им господа,
Я промолвил : "Твой хозяин, видно, горем был измаян.
И ответ твой не случаен : в нем та прежняя беда,
Может быть, его терзала неизбывная беда
                 И твердил он : "Никогда !"

Кресло я придвинул ближе : был занятен гость бесстыжий,
Страшный Ворон, что на свете жил несчетные года,
И, дивясь его повадкам, предавался я догадкам, -
Что таится в слове кратком, принесенном им сюда,
Есть ли смысл потусторонний в принесенном им сюда
                 Хриплом крике : "Никогда !"

Я сидел, молчаньем скован, взглядом птицы околдован,
Чудилась мне в этом взгляде негасимая вражда.
Средь привычного уюта я покоился, но смута
В мыслях властвовала лихо... Все, все было, как всегда,
Лишь ее, что вечерами в кресле нежилась всегда,
                 Здесь не будет никогда.

Вдруг незримый дым кадильный мозг окутал мой бессильный, -
Что там - хоры серафимов или облаков гряда ?
Я вскричал : "Пойми, несчастный ! Это знак прямой и ясный, -
Указал господь всевластный, что всему своя чреда :
Потерпи, придет забвенье, ведь всему своя чреда".
                 Ворон каркнул : "Никогда !"

"Птица ль ты, вещун постылый, иль слуга нечистой силы, -
Молвил я, - заброшен бурей или дьяволом сюда ?
Отвечай : от мук спасенье обрету ли в некий день я,
В душу хлынет ли забвенье, словно мертвая вода,
Яд затянет рану сердца, словно мертвая вода ?"
                 Ворон каркнул : "Никогда !"

"Птица ль ты, вещун постылый, иль слуга нечистой силы,
Заклинаю небом, адом, часом Страшного суда, -
Что ты видишь в днях грядущих : встречусь с ней я в райских кущах
В миг, когда среди живущих кончится моя страда ?
Встречусь ли, когда земная кончится моя страда ?"
                 Ворон каркнул : "Никогда !"

Встал я : "Демон ты иль птица, но пора нам распроститься.
Тварь бесстыдная и злая, состраданью ты чужда.
Я тебя пророка злого, своего лишало крова,
Пусть один я буду снова, - прочь, исчезни без следа !
Вынь свой клюв из раны сердца, сгинь навеки без следа !"
                 Ворон каркнул : "Никогда !"

И, венчая шкаф мой книжный, неподвижный, неподвижный,
С изваяния Минервы не слетая никуда,
Восседает Ворон черный, несменяемый дозорный,
Давит взор его упорный, давит будто глыба льда.
И мой дух оцепенелый из-под мертвой глыбы льда
                 Не восстанет никогда.


Перевод К. Бальмонта, 1894

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался - постучался в дверь ко мне.
"Это верно", прошептал я, "гость в полночной тишине,
                 Гость стучится в дверь ко мне".

Ясно помню... Ожиданья... Поздней осени рыданья...
И в камине очертанья тускло тлеющих углей...
О, как жаждал я рассвета ! Как я тщетно ждал ответа
На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней,
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,
                 О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя :
"Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине, -
                 Гость стучится в дверь ко мне".

Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
Я сказал : "Не осудите замедленья моего !
Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, - и не слышал я его,
Я не слышал" - тут раскрыл я дверь жилища моего ; -
                 Тьма, и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого ;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь - "Ленора !" - прозвучало имя солнца моего, -
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его,
                 Эхо, больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся - обернулся - содрогнулся, -
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
"Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там за ставнями забилось у окошка моего,
Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, -
                 Ветер, больше ничего".

Я толкнул окно с решеткой, - тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво,
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей,
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
                 Он взлетел - и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
"Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно", -
Я промолвил, - "но скажи мне : в царстве тьмы, - где Ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где Ночь царит всегда ?"
                 Молвил Ворон : "Никогда".

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда -
Сел над дверью - говорящий без запинки, без труда -
                 Ворон с кличкой : "Никогда".

И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове "Никогда",
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он,
Я шепнул : "Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как Надежды, навсегда".
                 Ворон молвил : "Никогда".

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной,
"Верно, был он", я подумал, "у того, чья жизнь - Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось - о счастье, что, погибнув навсегда,
                 Вновь не вспыхнет никогда" -

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной : "Это-Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным "Никогда",
                 Страшным криком "Никогда".

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой, головой своей усталой,
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда :
Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,
                 Не прильнет уж никогда.

Но, постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,
То с кадильницей небесной Серафим пришел сюда ?
В миг неясный упоенья я вскричал : "Прости, мученье !
Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда !"
                 Каркнул Ворон : "Никогда".

И вскричал я в скорби страстной : "Птица ты, иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -
Ты пророк неустрашимый ! В край печальный, нелюдимый,
В край. Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда !
О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда ?"
                 Каркнул Ворон : "Никогда".

"Ты пророк", вскричал я, "вещий ! Птица ты иль дух, зловещий,
Этим Небом, что над нами - Богом, скрытым навсегда -
Заклинаю, умоляя, мне сказать, - в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда ?"
                 Каркнул Ворон : "Никогда".

И воскликнул я, вставая : "Прочь отсюда, птица злая !
Ты из царства тьмы и бури, - уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный ! Быть хочу - один всегда !
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь - всегда !"
                 Каркнул Ворон : "Никогда".

И сидит, сидит зловещий. Ворон черный. Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда,
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, на полу дрожит всегда,
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
                 Не восстанет - никогда !


Перевод С. Андреевского, 1878

Когда в угрюмый час ночной,
Однажды, бледный и больной,
Над грудой книг работал я,
Ко мне, в минуту забытья,
Невнятный стук дошел извне,
Как будто кто стучал ко мне,
Тихонько в дверь мою стучал -
И я, взволнованный, сказал :
"Должно быть так, наверно, так -
То поздний путник в этот мрак
Стучится в дверь, стучит ко мне
И робко просится извне
В приют жилища моего :
То гость - и больше ничего".

То было в хмуром декабре.
Стояла стужа на дворе,
В камине уголь догорал
И, потухая, обливал
Багряным светом потолок,
И я читал... но я не мог
Увлечься мудростью страниц...
В тени опущенных ресниц
Носился образ предо мной
Подруги светлой, неземной,
Чей дух средь ангельских имен
Ленорой в небе наречен,
Но здесь, исчезнув без следа,
Утратил имя - навсегда !

А шорох шелковых завес
Меня ласкал - и в мир чудес
Я, будто сонный, улетал,
И страх, мне чуждый, проникал
В мою встревоженную грудь.
Тогда, желая чем-нибудь
Биенье сердца укротить,
Я стал рассеянно твердить :
"То поздний гость стучит ко мне
И робко просится извне,
В приют жилища моего :
То гость - и больше ничего".

От звука собственных речей
Я ощутил себя храбрей
И внятно, громко произнес :
"Кого бы случай ни принес,
Кто вы, скажите, я молю,
Просящий входа в дверь мою ?
Простите мне : ваш легкий стук
Имел такой неясный звук,
Что, я клянусь, казалось мне,
Я услыхал его во сне".
Тогда, собрав остаток сил,
Я настежь дверь свою открыл :
Вокруг жилища моего
Был мрак - и больше ничего.

Застыв на месте, я впотьмах
Изведал снова тот же страх,
И средь полночной тишины
Передо мной витали сны,
Каких в обители земной
Не знал никто - никто живой !
Но все по-прежнему кругом
Молчало в сумраке ночном,
Лишь звук один я услыхал :
"Ленора !" - кто-то прошептал...
Увы ! я сам то имя звал,
И эхо нелюдимых скал
В ответ шепнуло мне его,
Тот звук - и больше ничего.

Я снова в комнату вошел,
И снова стук ко мне дошел
Сильней и резче, - и опять
Я стал тревожно повторять :
"Я убежден, уверен в том,
Что кто-то скрылся за окном.
Я должен выведать секрет,
Дознаться, прав я или нет ?
Пускай лишь сердце отдохнет, -
Оно, наверное, найдет
Разгадку страха моего :
То вихрь - и больше ничего".

С тревогой штору поднял я -
И, звучно крыльями шумя,
Огромный ворон пролетел
Спокойно, медленно - и сел
Без церемоний, без затей,
Над дверью комнаты моей.
На бюст Паллады взгромоздясь,
На нем удобно поместясь,
Серьезен, холоден, угрюм,
Как будто полон важных дум,
Как будто прислан от кого,-
Он сел - и больше ничего.

И этот гость угрюмый мой
Своею строгостью немой
Улыбку вызвал у меня.
"Старинный ворон ! - молвил я, -
Хоть ты без шлема и щита,
Но видно кровь твоя чиста,
Страны полуночной гонец !
Скажи мне, храбрый молодец,
Как звать тебя ? Поведай мне
Свой титул в доблестной стране,
Тебя направившей сюда ?"
Он каркнул : "Больше-никогда !"

Я был не мало изумлен,
Что на вопрос ответил он.
Конечно, вздорный этот крик
Мне в раны сердца не проник,
Но кто же видел из людей
Над дверью комнаты своей,
На белом бюсте, в вышине,
И наяву, а не во сне,
Такую птицу пред собой,
Чтоб речью внятною людской
Сказала имя без труда,
Назвавшись : Больше-никогда ? !

Но ворон был угрюм и нем.
Он удовольствовался тем,
Что слово страшное сказал,-
Как будто в нем он исчерпал
Всю глубь души - и сверх того
Не мог добавить ничего.
Он все недвижным пребывал,
И я рассеянно шептал :
"Мои надежды и друзья
Давно покинули меня...
Пройдут часы, исчезнет ночь -
Уйдет и он за нею прочь,
Увы, и он уйдет туда !.."
Он каркнул : "Больше никогда !"

Такой осмысленный ответ
Меня смутил. "Сомненья нет,-
Подумал я,-печали стон
Им был случайно заучен.
Ему внушил припев один
Его покойный господин.
То был несчастный человек,
Гонимый горем целый век,
Привыкший плакать и грустить,
И ворон стал за ним твердить
Слова любимые его,
Когда из сердца своего
К мечтам, погибшим без следа,
Взывал он : "Больше никогда !"

Но ворон вновь меня развлек,
И тотчас кресло я привлек
Поближе к бюсту и к дверям
Напротив ворона - и там,
В подушках бархатных своих,
Я приютился и затих,
Стараясь сердцем разгадать,
Стремясь добиться и узнать,
О чем тот ворон думать мог,
Худой, уродливый пророк,
Печальный ворон древних дней,
И что таил в душе своей,
И что сказать хотел, когда
Он каркал : "Больше никогда ?"

И я прервал беседу с ним,
Отдавшись помыслам своим,
А он пронизывал меня
Глазами, полными огня -
И я над тайной роковой
Тем глубже мучился душой,
Склонившись на руку челом...
А лампа трепетным лучом
Ласкала бархат голубой,
Где след головки неземной
Еще, казалось, не остыл,
Головки той, что я любил,
И что кудрей своих сюда
Не склонит больше никогда !..

И в этот миг казалось мне,
Как будто в сонной тишине
Курился ладан из кадил,
И будто рой небесных сил
Носился в комнате без слов,
И будто вдоль моих ковров
Святой, невидимой толпы
Скользили легкие стопы...
И я с надеждою вскричал :
"Господь ! Ты ангелов прислал
Меня забвеньем упоить...
О ! дай Ленору мне забыть !"
Но мрачный ворон, как всегда,
Мне каркнул : "Больше никогда !"

"О, дух иль тварь, предвестник бед,
Печальный ворон древних лет !-
Воскликнул я. - Будь образ твой
Извергнут бурею ночной
Иль послан дьяволом самим,
Я вижу - ты неустрашим :
Поведай мне, молю тебя :
Дает ли жалкая земля,
Страна скорбей - дает ли нам
Она забвения бальзам ?
Дождусь ли я спокойных дней,
Когда над горестью моей
Промчатся многие года ?"
Он каркнул : "Больше никогда !"

И я сказал : "О, ворон злой,
Предвестник бед, мучитель мой !
Во имя правды и добра,
Скажи во имя божества,
Перед которым оба мы
Склоняем гордые главы,
Поведай горестной душе,
Скажи, дано ли будет мне
Прижать к груди, обнять в раю
Ленору светлую мою ?
Увижу ль я в гробу немом
Ее на небе голубом ?
Ее увижу ль я тогда ?
Он каркнул : "Больше никогда !"

И я вскричал, рассвирепев :
"Пускай же дикий твой припев
Разлуку нашу возвестит,
И пусть твой образ улетит
В страну, где призраки живут
И бури вечные ревут !
Покинь мой бюст и сгинь скорей
За дверью комнаты моей !
Вернись опять ко тьме ночной !
Не смей пушинки ни одной
С печальных крыльев уронить,
Чтоб мог я ложь твою забыть !
Исчезни, ворон, без следа !.."
Он каркнул : "Больше никогда !"

Итак, храня угрюмый вид,
Тот ворон все еще сидит,
Еще сидит передо мной,
Как демон злобный и немой ;
А лампа яркая, как день,
Вверху блестит, бросая тень-
Той птицы тень - вокруг меня,
И в этой тьме душа моя
Скорбит, подавлена тоской,
И в сумрак тени роковой
Любви и счастия звезда
Не глянет - больше никогда ! !


Перевод Л. Пальмина, 1878

Раз в унылую полночь, в молчанье немом
Над истлевшим старинного тома листком
Задремав, я поник головою усталой...
Слышу в дверь мою легкий и сдержанный стук :
Верно, в комнату просится гость запоздалый...
Нет, все тихо и немо вокруг.

Тьмою вечер декабрьский в окошко зиял,
От углей потухавших свет бледный дрожал,
Тщетно в книге искал я забвенья печали
О моей незабвенной, утраченной мной,
Что архангелы в небе Ленорой назвали,
Что давно позабыта землей...

Каждый шорох чуть слышный в ночной тишине
Фантастическим страхом, неведомым мне,
Леденил мою кровь, и, чтоб сердца биенье
Успокоить, сказал я : "То в дверь мою стук
Запоздалого гостя, что ждет приглашенья..."
Но - все тихо и немо вокруг...

В этот миг, ободрившись, сказал я смелей :
"Кто там : гость или гостья за дверью моей ?
Я заснул и не слышал, прошу извиненья,
Как стучали вы в дверь, слишком тих был ваш стук,
Слишком тих..." Отпер двери я в это мгновенье -
Только тьма и молчанье вокруг.

Долго взоры вперял я во мраке густом,
Полный страхом, сомненьем, и грезил о том,
Что незримо и страшно для смертного взора,
Но в молчанье один только слышался звук -
Только вторило эхо мой шепот : "Ленора !"
И безмолвно все было вокруг.

Весь волненьем тревожным невольно объят,
Только в комнату я возвратился назад,
Слышу, стук повторился с удвоенной силой.
Что бояться ? не лучше ль исследовать звук ?
Это в раму стучит, верно, ветер унылый...
Все спокойно и тихо вокруг.

Я окно отворил ; вот, среди тишины,
Статный ворон, свидетель святой старины,
С трепетанием крыльев ворвался и гордо
Прямо к бюсту Паллады направился вдруг
И, усевшись на нем с видом знатного лорда,
Осмотрелся безмолвно вокруг.

Гордой поступью, важностью строгих очей
Рассмешил меня ворон и в грусти моей.
"Старый ворон ! уже без хохла ты... однако,
Путник ночи, тебя не смирили года...
Как зовут тебя в царстве Плутонова мрака ?
Ворон громко вскричал : "Никогда".

С изумленьем услышал я птицы ответ,
Хоть ума в нем и не было сильных примет,
Но ведь все согласятся с моими словами,
Что за дивное диво сочтешь без труда,
Если птицу на бюсте найдешь над дверями,
С странной кличкой такой : "Никогда"...

Но не вымолвил ворон ни слова потом,
Весь свой ум будто вылив в том слове одном.
Неподвижен он был, и промолвил в тиши я :
Завтра утром ты бросишь меня без следа,
Как другие друзья, как надежды былые !..
Ворон снова вскричал : "Никогда".

Как ответ мне, тот крик прозвучал в тишине ;
Это все, что он знает, подумалось мне, -
Верно, перенял он у гонимого силой
Злой судьбы, чьих надежд закатилась звезда,
Панихиду по грезам - припев тот унылый :
"Никогда, никогда, никогда !"

Вопреки неотвязчивым думам моим,
Все смешил меня ворон ; усевшись пред ним
В бархат мягкого кресла, я впал в размышленье :
Ворон, вещий когда-то в былые года,
Ворон вещий и мрачный, какое значенье
Скрыто в крике твоем : "Никогда" ?

Так безмолвно я в думах моих утопал,
Птицы огненный взгляд в сердце мне проникал,
В мягком кресле прилег я спокойно и ловко,
А на бархат свет лампы чуть падал, о да !
Этот бархат лиловый своею головкой
Не нажмет уж она никогда !

Вдруг отрадно мне стало, как будто святым
Фимиамом незримый пахнул серафим...
О несчастный ! я молвил, то мне провиденье
Шлет отраду в приют одинокий сюда !
О Леноре утраченной даст мне забвенье !..
Ворон снова вскричал : "Никогда !"

О пророк, злой вещун, птица ль, демон ли ты,
Ада ль мрачный посол, иль во мгле темноты
Пригнан бурей ты с берега грозного моря,
О, скажи, дальний гость, залетевший сюда :
Отыщу ль я бальзам от сердечного горя ?
И вещун прокричал : "Никогда !"

Птица ль, демон ли ты, все ж пророк, вестник злой,
Молви мне : в царстве Бога, что чтим мы с тобой,
В отдаленном раю, сбросив бремя печали,
Не сольюсь ли я с милой, воспрянув туда,
С чудной девой, что в небе Ленорой назвали ?
Птица вскрикнула вновь : "Никогда !"

Птица ль, демон ли ада - воскликнул я - прочь !
Возвратись же опять в мрак и в бурную ночь !..
Не оставь здесь пера в память лжи безотрадной,
Одинокий приют мой покинь навсегда,
Вынь из сердца разбитого клюв кровожадный !
Ворон крикнул опять : "Никогда !"

И над дверью моей неподвижно с тех пор
Блещет ворона черного демонский взор,
В бледных лампы лучах силуэт его темный
Предо мной на полу распростерт навсегда,
И из круга той тени дрожащей огромной
Не воспрянет мой дух никогда !


Переводчик неизвестен, 1885

Раз, когда я в глухую полночь, бледный и утомленный, размышлял над грудой
драгоценных, хотя уже позабытых ученых фолиантов, когда я в полусне ломал
над ними себе голову, вдруг послышался легкий стук, как будто кто - то
тихонько стукнул в дверь моей комнаты. "Это какой - нибудь прохожий, -
пробормотал я про себя, - стучит ко мне в комнату, - прохожий, и больше
ничего". Ах, я отлично помню. На дворе стоял тогда студеный декабрь.
Догоравший в камине уголь обливал пол светом, в котором видна была его
агония. Я страстно ожидал наступления утра ; напрасно силился я утопить в
своих книгах печаль по моей безвозвратно погибшей Леноре, по драгоценной и
лучезарной Леноре, имя которой известно ангелам и которую здесь не назовут
больше никогда.

И шорох шелковых пурпуровых завес, полный печали и грез, сильно тревожил
меня, наполнял душу мою чудовищными, неведомыми мне доселе страхами, так что
в конце концов, - чтобы замедлить биение своего сердца, я встал и принялся
повторять себе : "Это какой-нибудь прохожий, который хочет войти ко мне ; это
какой-нибудь запоздалый прохожий стучит в дверь моей комнаты ; это он, и
больше ничего".

Моя душа тогда почувствовала себя бодрее, и я, ни минуты не колеблясь,
сказал : "Кто бы там ни был, умоляю вас, простите меня ради Бога ; дело,
видите, в том, что я вздремнул немножко, а вы так тихо постучались, так тихо
подошли к двери моей комнаты, что
я едва-едва вас расслышал". И тогда я раскрыл дверь настежь, - был мрак и
больше ничего.

Всматриваясь в этот мрак, я долгое время стоял, изумленный, полный страха и
сомнения, грезя такими грезами, какими не дерзал ни один смертный, но
молчанье не было прервано, и тишина не была нарушена ничем. Было прошептано
одно только слово "Ленора", и это слово произнес я. Эхо повторило его,
повторило, и больше ничего.

Вернувшись к себе в комнату, я чувствовал, что душа моя горела как в огне, и
я снова услышал стук, - стук сильнее прежнего. "Наверное, - сказал я, -
что-нибудь кроется за ставнями моего окна ; посмотрю-ка, в чем там дело,
разузнаю секрет и дам передохнуть немножко своему сердцу. Это - ветер, и
больше ничего".

Тогда я толкнул ставни, и в окно, громко хлопая крыльями, влетел
величественный ворон, птица священных дней древности. Он не выказал ни
малейшего уважения ; он не остановился, не запнулся ни на минуту, но с миною
лорда и леди взгромоздился над дверью моей комнаты, взгромоздился на бюст
Паллады над дверью моей комнаты, - взгромоздился, уселся и... больше ничего.

Тогда эта черная, как эбен, птица важностью своей поступи и строгостью своей
физиономии вызвала в моем печальном воображении улыбку, и я сказал : "Хотя
твоя голова и без шлема, и без щита, но ты все - таки не трусь, угрюмый,
старый ворон, путник с берегов ночи. Поведай, как зовут тебя на берегах
плутоновой ночи". Ворон каркнул : "Больше никогда !"

Я был крайне изумлен, что это неуклюжее пернатое созданье так легко разумело
человеческое слово, хотя ответ его и не имел для меня особенного смысла и
ничуть не облегчил моей скорби ; но ведь надо же сознаться, что ни одному
смертному не было дано
видеть птицу над дверью своей комнаты, птицу или зверя над дверью своей
комнаты на высеченном бюсте, которым было бы имя Больше никогда !

Но ворон, взгромоздившись на спокойный бюст, произнес только одно это слово,
как будто в одно это слово он излил всю свою душу. Он не произнес ничего
более, он не пошевельнулся ни единым пером ; я сказал тогда себе тихо :
"Друзья мои уже далеко улетели от меня ; наступит утро, и этот так же покинет
меня, как мои прежние, уже исчезнувшие, надежды". Тогда птица сказала :
"Больше никогда !"

Весь задрожал я, услыхав такой ответ, и сказал : "Без сомнения, слова,
произносимые птицею, были ее единственным знанием, которому она научилась у
своего несчастного хозяина, которого неумолимое горе мучило без отдыха и
срока, пока его песни не
стали заканчиваться одним и тем же припевом, пока безвозвратно погибшие
надежды не приняли меланхолического припева : "никогда, никогда больше !"

Но ворон снова вызвал в моей душе улыбку, и я подкатил кресло прямо против
птицы, напротив бюста и двери ; затем, углубившись в бархатные подушки
кресла, я принялся думать на все лады, старался разгадать, что хотела
сказать эта вещая птица древних дней, что хотела сказать эта печальная,
неуклюжая, злополучная, худая и вещая птица, каркая свое : "Больше никогда !"

Я оставался в таком положении, теряясь в мечтах и догадках, и, не обращаясь
ни с единым словом к птице, огненные глаза которой сжигали меня теперь до
глубины сердца, я все силился разгадать тайну, а голова моя привольно
покоилась на бархатной подушке,
которую ласкал свет лампы, - на том фиолетовом бархате, ласкаемом светом
лампы, куда она уже не склонит своей головки больше никогда !

Тогда мне показалось, что воздух начал мало-помалу наполняться клубами дыма,
выходившего из кадила, которое раскачивали серафимы, стопы которых скользили
по коврам комнаты. "Несчастный ! - вскричал я себе. - Бог твой чрез своих
ангелов дает тебе
забвение, он посылает тебе бальзам забвения, чтобы ты не вспоминал более о
своей Леноре ! Пей, пей этот целебный бальзам и забудь погибшую безвозвратно
Ленору !" Ворон каркнул : "Больше никогда !"

"Пророк ! - сказал я, - злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки
пророк ! Будь ты послан самим искусителем, будь ты выкинут, извергнут бурею,
но ты - неустрашим : есть ли здесь, на этой пустынной, полной грез земле, в
этой обители скорбей, есть ли здесь, - поведай мне всю правду, умоляю тебя,
- есть ли здесь бальзам забвенья ? Скажи, не скрой, умоляю !" Ворон каркнул :
"Больше никогда !"

"Пророк ! - сказал я, - злосчастная тварь, птица или дьявол, но все - таки
пророк ! Во имя этих небес, распростертых над нами, во имя того божества,
которому мы оба поклоняемся, поведай этой горестной душе, дано ли будет ей в
далеком Эдеме обнять ту святую, которую ангелы зовут Ленорой, прижать к
груди мою милую, лучезарную Ленору !" Ворон каркнул : "Больше никогда !"

"Да будут же эти слова сигналом к нашей разлуке, птица или дьявол ! -
вскричал я, приподнявшись с кресла. - Иди снова на бурю, вернись к берегу
плутоновой ночи, не оставляй здесь ни единого черного перышка, которое могло
бы напомнить о лжи, вышедшей из твоей души ! Оставь мой приют неоскверненным !
Покинь этот бюст над дверью моей комнаты. Вырви свой клюв из моего сердца и
унеси свой призрачный образ подальше от моей двери !" Ворон каркнул : "Больше
никогда !"

И ворон, неподвижный, все еще сидит на бледном бюсте Паллады, как раз над
дверью моей комнаты, и глаза его смотрят, словно глаза мечтающего дьявола ; и
свет лампы, падающий на него, бросает на пол его тень ; и душа моя из круга
этой тени, колеблющейся по полу, не выйдет больше никогда !


Перевод Дм. Мережковского, 1890

Погруженный в скорбь немую и усталый, в ночь глухую,
Раз, когда поник в дремоте я над книгой одного
Из забытых миром знаний, книгой полной обаяний, -
Стук донесся, стук нежданный в двери дома моего :
"Это путник постучался в двери дома моего,
Только путник - больше ничего".

В декабре - я помню - было это полночью унылой.
В очаге под пеплом угли разгорались иногда.
Груды книг не утоляли ни на миг моей печали -
Об утраченной Леноре, той, чье имя навсегда -
В сонме ангелов - Ленора, той, чье имя навсегда
В этом мире стерлось - без следа.

От дыханья ночи бурной занавески шелк пурпурный
Шелестел, и непонятный страх рождался от всего.
Думал, сердце успокою, все еще твердил порою :
"Это гость стучится робко в двери дома моего,
Запоздалый гость стучится в двери дома моего,
Только гость - и больше ничего !"

И когда преодолело сердце страх, я молвил смело :
"Вы простите мне, обидеть не хотел я никого ;
Я на миг уснул тревожно : слишком тихо, осторожно, -
Слишком тихо вы стучались в двери дома моего..."
И открыл тогда я настежь двери дома моего -
Мрак ночной, - и больше ничего.

Все, что дух мой волновало, все, что снилось и смущало,
До сих пор не посещало в этом мире никого.
И ни голоса, ни знака - из таинственного мрака...
Вдруг "Ленора !" прозвучало близ жилища моего...
Сам шепнул я это имя, и проснулось от него
Только эхо - больше ничего.

Но душа моя горела, притворил я дверь несмело.
Стук опять раздался громче ; я подумал : "ничего,
Это стук в окне случайный, никакой здесь нету тайны :
Посмотрю и успокою трепет сердца моего,
Успокою на мгновенье трепет сердца моего.
Это ветер, - больше ничего".

Я открыл окно, и странный гость полночный, гость нежданный,
Ворон царственный влетает ; я привета от него
Не дождался. Но отважно, - как хозяин, гордо, важно
Полетел он прямо к двери, к двери дома моего,
И вспорхнул на бюст Паллады, сел так тихо на него,
Тихо сел, - и больше ничего.

Как ни грустно, как ни больно, - улыбнулся я невольно
И сказал : "Твое коварство победим мы без труда,
Но тебя, мой гость зловещий, Ворон древний, Ворон вещий,
К нам с пределов вечной Ночи прилетающий сюда,
Как зовут в стране, откуда прилетаешь ты сюда ?"
И ответил Ворон : "Никогда".

Говорит так ясно птица, не могу я надивиться.
Но казалось, что надежда ей навек была чужда.
Тот не жди себе отрады, в чьем дому на бюст Паллады
Сядет Ворон над дверями ; от несчастья никуда, -
Тот, кто Ворона увидел, - не спасется никуда,
Ворона, чье имя : "Никогда".

Говорил он это слово так печально, так сурово,
Что, казалось, в нем всю душу изливал ; и вот, когда
Недвижим на изваянье он сидел в немом молчанье,
Я шепнул : "как счастье, дружба улетели навсегда,
Улетит и эта птица завтра утром навсегда".
И ответил Ворон : "Никогда".

И сказал я, вздрогнув снова : "Верно молвить это слово
Научил его хозяин в дни тяжелые, когда
Он преследуем был Роком, и в несчастье одиноком,
Вместо песни лебединой, в эти долгие года
Для него был стон единый в эти грустные года -
Никогда, - уж больше никогда !"

Так я думал и невольно улыбнулся, как ни больно.
Повернул тихонько кресло к бюсту бледному, туда,
Где был Ворон, погрузился в бархат кресел и забылся...
"Страшный Ворон, мой ужасный гость, - подумал я тогда -
Страшный, древний Ворон, горе возвещающий всегда,
Что же значит крик твой : "Никогда" ?

Угадать стараюсь тщетно ; смотрит Ворон безответно.
Свой горящий взор мне в сердце заронил он навсегда.
И в раздумье над загадкой, я поник в дремоте сладкой
Головой на бархат, лампой озаренный. Никогда
На лиловый бархат кресел, как в счастливые года,
Ей уж не склоняться - никогда !

И казалось мне : струило дым незримое кадило,
Прилетели Серафимы, шелестели иногда
Их шаги, как дуновенье : "Это Бог мне шлет забвенье !
"Пей же сладкое забвенье, пей, чтоб в сердце навсегда
Об утраченной Леноре стерлась память - навсегда !.."
И сказал мне Ворон : "Никогда".

"Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий,
Злой ли Дух тебя из Ночи, или вихрь занес сюда
Из пустыни мертвой, вечной, безнадежной, бесконечной, -
Будет ли, молю, скажи мне, будет ли хоть там, куда
Снизойдем мы после смерти, - сердцу отдых навсегда ?"
И ответил Ворон : "Никогда".

"Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий,
Заклинаю небом. Богом, отвечай, в тот день, когда
Я Эдем увижу дальней, обниму ль душой печальной
Душу светлую Леноры, той, чье имя навсегда
В сонме ангелов - Ленора, лучезарной навсегда ?"
И ответил Ворон : "Никогда".

"Прочь ! - воскликнул я, вставая, - демон ты иль птица злая.
Прочь ! - вернись в пределы Ночи, чтобы больше никогда
Ни одно из перьев черных, не напомнило позорных,
Лживых слов твоих ! Оставь же бюст Паллады навсегда,
Из души моей твой образ я исторгну навсегда !"
И ответил Ворон : "Никогда".

И сидит, сидит с тех пор он там, над дверью черный Ворон,
С бюста бледного Паллады не исчезнет никуда.
У него такие очи, как у Злого Духа ночи,
Сном объятого ; и лампа тень бросает. Навсегда
К этой тени черной птицы пригвожденный навсегда, -
Не воспрянет дух мой - никогда !


Перевод В. Брюсова, 1905 - 1924

Как-то в полночь, в час унылый, я вникал, устав, без силы,
Меж томов старинных, в строки рассужденья одного
По отвергнутой науке, и расслышал смутно звуки,
Вдруг у двери словно стуки, - стук у входа моего.
"Это-гость, - пробормотал я, - там, у входа моего.
                 Гость, - и больше ничего !"

Ах ! мне помнится так ясно : был декабрь и день ненастный
Был как призрак - отсвет красный от камина моего.
Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье
Я искал в ту ночь мученья, - бденья ночь, без той, кого
Звали здесь Линор. То имя... Шепчут ангелы его,
                 На земле же - нет его.

Шелковистый и не резкий, шорох алой занавески
Мучил, полнил темным страхом, что не знал я до того.
Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго в утешенье
Я твердил : "То - посещенье просто друга одного".
Повторял : "То - посещенье просто друга одного,
                 Друга, - больше ничего !"

Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле :
"Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал я до того.
Дело в том, что задремал я, и не сразу расслыхал я,
Слабый стук не разобрал я, стук у входа моего".
Говоря, открыл я настежь двери дома моего.
                 Тьма, - и больше ничего.

И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий,
Полный грез, что ведать смертным не давалось до того !
Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова,
Раздалось одно лишь слово : шепчут ангелы его.
Я шепнул : "Линор", и эхо - повторило мне его,
                 Эхо, - больше ничего.

Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне горела),
Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней, чем до того.
Но сказал я : "Это ставней ветер зыблет своенравней,
Он и вызвал страх недавний, ветер, только и всего,
Будь спокойно, сердце ! Это - ветер, только и всего.
                 Ветер,- больше ничего !"

Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя
Статный, древний Ворон, шумом крыльев славя торжество.
Поклониться не хотел он ; не колеблясь, полетел он,
Словно лорд иль леди, сел он, сел у входа моего,
Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,
                 Сел, - и больше ничего.

Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица,
В строгой важности - сурова и горда была тогда.
"Ты, - сказал я, - лыс и черен, но не робок и упорен,
Древний, мрачный Ворон, странник с берегов, где ночь всегда !
Как же царственно ты прозван у Плутона ?" Он тогда
                 Каркнул : "Больше никогда !"

Птица ясно прокричала, изумив меня сначала.
Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда.
Но не всем благословенье было - ведать посещенье
Птицы, что над входом сядет, величава и горда,
Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда,
                 С кличкой "Больше никогда !"

Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал, упорный,
Лишь два слова, словно душу вылил в них он навсегда.
Их твердя, он словно стынул, ни одним пером не двинул,
Наконец, я птице кинул : "Раньше скрылись без следа
Все друзья ; ты завтра сгинешь безнадежно !.." Он тогда
                 Каркнул : "Больше никогда !"

Вздрогнул я, в волненьи мрачном, при ответе столь удачном.
"Это-все, - сказал я, - видно, что он знает, жив года
С бедняком, кого терзали беспощадные печали,
Гнали в даль и дальше гнали неудачи и нужда.
К песням скорби о надеждах лишь один припев нужда
                 Знала : больше никогда !"

Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне в душу птица.
Быстро кресло подкатил я, против птицы, сел туда :
Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний,
Сны за снами, как в тумане, думал я : "Он жил года,
Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года,
                 Криком : больше никогда ?"

Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога
Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем тогда.
Это думал и иное, прислонясь челом в покое
К бархату ; мы, прежде, двое так сидели иногда...
Ах ! при лампе, не склоняться ей на бархат иногда
                 Больше, больше никогда !

И, казалось, клубы дыма льет курильница незримо,
Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего сюда.
"Бедный ! - я вскричал, - то богом послан отдых всем тревогам,
Отдых, мир ! чтоб хоть немного ты вкусил забвенье, - да ?
Пей ! о, пей тот сладкий отдых ! позабудь Линор, - о, да ?
                 Ворон : "Больше никогда !"

"Вещий, - я вскричал, - зачем он прибыл, птица или демон ?
Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда ?
Я не пал, хоть полн уныний ! В этой заклятой пустыне,
Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда
В Галааде мир найду я ? обрету бальзам когда ?"
                 Ворон : "Больше никогда !"

"Вещий, -  я вскричал, - зачем он прибыл, птица или демон ?
Ради неба, что над нами, часа страшного суда,
Отвечай душе печальной : я в раю, в отчизне дальней,
Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда ?
Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда ?"
                 Ворон : "Больше никогда !"

"Это слово - знак разлуки ! - крикнул я, ломая руки.
Возвратись в края, где мрачно плещет Стиксова вода !
Не оставь здесь перьев черных, как следов от слов позорных !
Не хочу друзей тлетворных ! С бюста - прочь, и навсегда !
Прочь - из сердца клюв, и с двери - прочь виденье навсегда !"
                 Ворон : "Больше никогда !"

И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он,
Там, над входом. Ворон черный, с белым бюстом слит всегда !
Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный.
Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, -
И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, -
                 Знаю, - больше никогда !


Перевод М. Зенкевича, 1946

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,
Задремал я над страницей фолианта одного,
И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,
Будто глухо так затукал в двери дома моего.
"Гость, - сказал я, - там стучится в двери дома моего.
Гость - и больше ничего".

Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,
И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер.
Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали
Облегченье от печали по утраченной Линор,
По святой, что там, в Эдеме ангелы зовут Линор,-
Безыменной здесь с тех пор.

Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах
Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего,
И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало :
"Это гость лишь запоздалый у порога моего,
Гость какой-то запоздалый у порога моего,
Гость - и больше ничего".

И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга.
"Извините, сэр иль леди, - я приветствовал его, -
Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки,
Так неслышны ваши стуки в двери дома моего,
Что я вас едва услышал", - дверь открыл я : никого,
Тьма-и больше ничего.

Тьмой полночной окруженный, так стоял я. погруженный
В грезы, что еще не снились никому до этих пор ;
Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака,
Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне : "Линор !"
Это я шепнул, и эхо прошептало мне : "Линор !"
Прошептало, как укор.

В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери
И услышал стук такой же, но отчетливей того.
"Это тот же стук недавний,- я сказал,-в окно за ставней,
Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,
Это ветер стукнул ставней у окошка моего,-
Ветер - больше ничего".

Только приоткрыл я ставни - вышел Ворон стародавний,
Шумно оправляя траур оперенья своего ;
Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо ;
С видом леди или лорда у порога моего,
Над дверьми на бюст Паллады у порога моего
Сел-и больше ничего.

И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале,
Видя важность черной птицы, чопорный ее задор,
Я сказал : "Твой вид задорен, твой хохол облезлый черен,
О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простер,
Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер ?"
Каркнул Ворон : "Неверморе".

Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей,
Хоть ответ ее без смысла, невпопад, был явный вздор ;
Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться,
Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор,

Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор,
Птица с кличкой "Неверморе".

Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти
Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор.
Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши,
И шептал я, вдруг вздохнувши : "Как друзья с недавних пор,
Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор".
Каркнул Ворон : "Неверморе".

При ответе столь удачном вздрогнул я в затишьи мрачном.
И сказал я : "Несомненно, затвердил он с давних пор,
Перенял он это слово от хозяина такого,
Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор,
Похоронный звон надежды и свой смертный приговор
Слышал в этом "Неверморе".

И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали,
Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор,

Сел на бархате лиловом в размышлении суровом,
Что хотел сказать тем словом ворон, вещий с давних пор,
Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор,
Хриплым карком : "Неверморе".

Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой,
Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзал горящий взор,
Тусклой люстрой освещенный, головою утомленной
Я хотел склониться, сонный, на подушку на узор,
Ах, она здесь не склонится на подушку на узор
Никогда, о неверморе !

Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма
И ступили серафимы в фимиаме на ковер.
Я воскликнул : "О несчастный, это Бог от муки страстной
Шлет непентес - исцеленье от любви твоей к Линор !
Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор !"
Каркнул Ворон : "Неверморе !"

Я воскликнул : "Ворон вещий ! Птица ты иль дух зловещий !
Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор
Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу,
Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор,
Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор ?"
Каркнул Ворон : "Неверморе !"

Я воскликнул : "Ворон вещий ! Птица ты иль дух зловещий !
Если только бог над нами свод небесный распростер,
Мне скажи : душа, что бремя скорби здесь несет со всеми,
Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор -
Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор ?"
Каркнул Ворон : "Неверморе !"

"Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол ! -
Я, вскочив, воскликнул : - С бурей уносись в ночной простор,
Не оставив здесь, однако, черного пера. как знака
Лжи. что ты принес из мрака ! С бюста траурный убор
Скинь и клюв твой вынь из сердца ! Прочь лети в ночной простор !"
Каркнул Ворон : "Неверморе !"

И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья,
С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор ;
Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте,
И под люстрой, в позолоте, на полу, он тень простер.
И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.
Никогда, о, неверморе !


Перевод Н. Голя, 1988

Это было мрачной ночью ; сны являлись мне воочью,
В смутном книжном многострочье мысль блуждала тяжело.
Над томами я склонялся, в них постигнуть суть пытался,
Вдруг как будто постучался кто-то в темное стекло...
"Это путник,-прошептал я,- мне в оконное стекло
Постучал-и все прошло".

Помню этот час, как ныне : мир дрожал в декабрьской стыни,
Умирал огонь в камине... О, скорей бы рассвело !
Поверял я книгам горе по утерянной Леноре -
Это имя в райском хоре жизнь вторую обрело,
Осчастливленное небо это имя обрело,
А от нас оно ушло.

И под шорохи гардины в сердце множились картины,
Где сплеталось воедино грез несметное число.
Чтоб избавиться от дрожи, я твердил одно и то же :
"Что же страшного ? Прохожий постучал слегка в стекло,
Гость какой-нибудь захожий постучал, придя, в стекло,
Постучал - и все прошло".

Так прогнав свою тревогу, я сказал : "Вздремнул немного,
Извините, ради бога, наваждение нашло.
Вы так тихо постучали, что подумал я вначале -
Не снега ли, не ветра ли застучали о стекло ?
Я подумал : звук случайный, вроде ветра о стекло,
Отшумел-и все прошло".

Дверь открыл и на ступени вышел я - лишь тьма и тени.
В сердце скопище видений умножалось и росло,
И, хоть все кругом молчало, дважды имя прозвучало -
Это я спросил : "Ленора ?" (так вздыхают тяжело),
И назад печальным эхом, вдруг вздохнувшим тяжело,
Имя вновь ко мне пришло.

И прикрыл я дверь несмело. Как в огне, душа горела.
Вдруг от стука загудело вновь оконное стекло.
Значит, это не случайно ! Кто там : друг иль недруг тайный ?
Жить под гнетом этой тайны сердце больше не могло.
Я сказал : "Пора увидеть, что б таиться там могло,
Время,- молвил я,- пришло".

И тогда окно открыл я, и в окне, расправив крылья,
Показался черный ворон - что вас, сударь, привело ? -
И на статую Паллады взмыл он, точно так и надо,
Черный, сел, вонзая когти в мрамор, в белое чело ;
И пока взлетал он с пола изваянью на чело,
И минуты не прошло.

Кто бы мог не удивиться ? Был он важен, как патриций.
Все меня в спесивой птице в изумленье привело.
Я спросил, забыв печали : "Как тебя в Аиде звали,
В царстве ночи, где оставил ты гнездо - или дупло ?
Как тебя в Аиде кличут, чтоб оставил ты дупло ?"
Ворон каркнул : "Все прошло !"

Странно ! Гость мой кривоносый словно понял смысл вопроса.
Вот ведь как : сперва без спроса залетел ко мне в тепло,
А теперь дает ответы (пусть случайно, суть не это),
В перья черные одетый, сев богине на чело ;
Кто видал, чтоб сел богине на высокое чело
Тот. чье имя "Всепрошло" ?

Он сказал - и смолк сурово, словно сказанное слово
Было сутью и основой, тайну тайн произнесло,
Сам же, словно изваянье, он застыл в глухом молчанье,
И спросил я : "Где мечтанья, расцветавшие светло ?
Ты и сам, как все, покинешь дом мой - лишь бы рассвело !"
Ворон каркнул : "Все прошло !"

Как же я не понял сразу, что твердит от раза к разу
Он одну лишь эту фразу - то, что в плоть его вошло,-
Оттого, что жил он прежде в черно-траурной одежде
Там, где места нет надежде (одеянье к месту шло !)
И хозяину былому лишь одно на память шло :
"Все прошло, прошло, прошло !"

И не то, чтоб стал я весел,-к гостю я привстал из кресел
(Он на статуе, как прежде, громоздился тяжело) :
"Темной вечности ровесник, злой ты или добрый вестник ?
Что за вести мне, кудесник, изреченье принесло -
Неуклюжий, тощий, вещий, что за вести принесло
Это - дважды - "все прошло" ?

Мысли полнились разладом, и застыл я с гостем рядом.
Я молчал. Горящим взглядом душу мне насквозь прожгло.
Тайна мне уснуть мешала, хоть склонился я устало
На подушки, как склоняла и она порой чело...
Никогда здесь, как бывало, больше милое чело
Не склонится - все прошло.

Мнилось : скрытое кадило серафимы белокрыло
Раскачали так, что было все от ладана бело,
И вскричал я в озаренье : "О несчастный ! Провиденье
В пенье ангелов забвенье всем печалям принесло,
От печали по Леноре избавленье принесло !"
Ворон каркнул : "Все прошло !"

"О пророк ! - спросил его я,- послан будь хоть сатаною,
Кто б ни дал тебе, изгою, колдовское ремесло,
Мне, всеведущий, ответствуй : есть ли в скорбном мире средство,
Чтоб избавиться от бедствий, чтоб забвенье снизошло ?
Где бальзам из Галаада, чтоб забвенье снизошло ?"
Ворон каркнул : "Все прошло !"

"О пророк !- призвал его я.- Будь ты даже сатаною,
Если что-нибудь святое живо в нас всему назло,-
Отвечай : узрю ли скоро образ умершей Леноры ?
Может, там, в Эдеме, взору он откроется светло,
В звуках ангельского хора он придет ко мне светло ?"
Ворон каркнул : "Все прошло !"

"Хватит ! Птица или бес ты - для тебя здесь нету места !-
Я вскричал.- В Аид спускайся, в вечно черное жерло !
Улетай ! Лишь так, наверно, мир избавится от скверны,
Хватит этой лжи безмерной, зла, рождающего зло !
Перестань когтить мне сердце, глядя сумрачно и зло !"
Ворон каркнул : "Все прошло !"

Вечно клювом перья гладя, вечно адским взором глядя,
Когти мраморной Палладе навсегда вонзив в чело,
Он застыл, и тень ложится, и душе не возродиться
В черной тени мрачной птицы, черной, как ее крыло ;
И душе из тени - черной, как простертое крыло,
Не воспрянуть... Все прошло !


Перевод В. Топорова, 1988

В час, когда, клонясь все ниже к тайным свиткам чернокнижья,
Понял я, что их не вижу и все ближе сонный мор,-
Вдруг почудилось, что кто-то отворил во тьме ворота,
Притворил во тьме ворота и прошел ко мне во двор.
"Гость,- решил я сквозь дремоту,- запоздалый визитер,
Неуместный разговор !"

Помню : дни тогда скользили на декабрьском льду к могиле,
Тени тления чертили в спальне призрачный узор.
Избавленья от печали чаял я в рассветной дали,
Книги только растравляли тризну грусти о Линор.
Ангелы ее прозвали - деву дивную-Линор :
Слово словно уговор.

Шелест шелковый глубинный охватил в окне гардины -
И открылись мне картины бездн, безвестных до сих пор,-
И само сердцебиенье подсказало объясненье
Бесконечного смятенья - запоздалый визитер.
Однозначно извиненье - запоздалый визитер.
Гость - и кончен разговор !

Я воскликнул : "Я не знаю, кто такой иль кто такая,
О себе не объявляя, в тишине вошли во двор.
Я расслышал сквозь дремоту : то ли скрипнули ворота,
То ли, вправду, в гости кто-то - дама или визитер !"
Дверь во двор открыл я : кто ты, запоздалый визитер ?
Тьма - и кончен разговор !

Самому себе не веря, замер я у темной двери,
Словно все мои потери возвратил во мраке взор.-
Но ни путника, ни чуда : только ночь одна повсюду -
И молчание, покуда не шепнул я вдаль : Линор ?
И ответило оттуда эхо тихое : Линор...
И окончен разговор.

Вновь зарывшись в книжный ворох, хоть душа была как порох,
Я расслышал шорох в шторах - тяжелей, чем до сих пор.
И сказал я : "Не иначе кто-то есть во тьме незрячей -
И стучится наудачу со двора в оконный створ".
Я взглянул, волненье пряча : кто стучит в оконный створ ?
Вихрь - и кончен разговор.

Пустота в раскрытых ставнях ; только тьма, сплошная тьма в них ;
Но-ровесник стародавних (пресвятых !) небес и гор-
Ворон, черен и безвремен, как сама ночная темень,
Вдруг восстал в дверях - надменен, как державный визитер
На плечо к Палладе, в тень, он, у дверей в полночный двор,
Сел-и кончен разговор.

Древа черного чернее, гость казался тем смешнее,
Чем серьезней и важнее был его зловещий взор.
"Ты истерзан, гость нежданный, словно в шватке ураганной,
Словно в сече окаянной над водой ночных озер.
Как зовут тебя, не званный с брега мертвенных озер ?"
Каркнул Ворон : "Приговор !"

Человеческое слово прозвучало бестолково,
Но загадочно и ново... Ведь никто до этих пор
Не рассказывал о птице, что в окно тебе стучится,-
И на статую садится у дверей в полночный двор,
Величаво громоздится, как державный визитер,
И грозится : приговор !

Понапрасну ждал я новых слов, настолько же суровых,-
Красноречье - как в оковах... Всю угрозу, весь напор
Ворон вкладывал в звучанье клички или прорицанья ;
И сказал я, как в тумане : "Пусть безжизненный простор.
Отлетят и упованья - безнадежно пуст простор".
Каркнул Ворон : "Приговор !"

Прямо в точку било это повторение ответа -
И решил я : Ворон где-то подхватил чужой повтор,
А его Хозяин прежний жил, видать, во тьме кромешной
И твердил все безнадежней, все отчаянней укор,-
Повторял он все прилежней, словно вызов и укор,
Это слово - приговор.

Все же гость был тем смешнее, чем ответ его точнее,-
И возвел я на злодея безмятежно ясный взор,
Поневоле размышляя, что за присказка такая,
Что за тайна роковая, что за притча, что за вздор,
Что за истина седая, или сказка, или вздор
В злобном карке : приговор !

Как во храме,- в фимиаме тайна реяла над нами,
И горящими очами он разжег во мне костер.-
И в огне воспоминаний я метался на диване :
Там, где каждый лоскут ткани, каждый выцветший узор
Помнит прошлые свиданья, каждый выцветший узор
Подкрепляет приговор.

Воздух в комнате все гуще, тьма безмолвья - все гнетущей,
Словно кто-то всемогущий длань тяжелую простер.
"Тварь,- вскричал я,- неужели нет предела на пределе
Мук, неслыханных доселе, нет забвения Линор ?
Нет ни срока, ни похмелья тризне грусти о Линор ?"
Каркнул Ворон : "Приговор !"

"Волхв ! - я крикнул.-Прорицатель ! Видно, Дьявол - твой создатель !
Но, безжалостный Каратель, мне понятен твой укор.
Укрепи мое прозренье - или просто подозренье,-
Подтверди, что нет спасенья в царстве мертвенных озер,-
Ни на небе, ни в геенне, ни среди ночных озер !"
Каркнул Ворон : "Приговор !"

"Волхв ! - я крикнул.- Прорицатель ! Хоть сам Дьявол твой создатель,
Но слыхал и ты, приятель, про божественный шатер.
Там, в раю, моя святая, там, в цветущих кущах рая.-
Неужели никогда я не увижу вновь Линор ?
Никогда не повстречаю деву дивную - Линор ?"
Каркнул Ворон : "Приговор !"

"Нечисть ! - выдохнул я.- Нежить ! Хватит душу мне корежить !
За окошком стало брезжить - и проваливай во двор !
С беломраморного трона - прочь, в пучину Флегетона !
Одиночеством клейменный, не желаю слушать вздор !
Или в сердце мне вонзенный клюв не вынешь с этих пор ?"
Каркнул Ворон : "Приговор !"

Там, где сел, где дверь во двор,- он все сидит, державный Ворон
Все сидит он, зол и черен, и горит зловещий взор.
И печальные виденья чертят в доме тени тленья,
Как сгоревшие поленья, выткав призрачный узор,-
Как бессильные моленья, выткав призрачный узор.
Нет спасенья-приговор !


Перевод В. Бетаки

Мрачной полночью бессонной, беспредельно утомленный.
В книги древние вникал я и, стремясь постичь их суть
Над старинным странным томом задремал, и вдруг сквозь дрему
Стук нежданный  в двери дома мне почудился чуть-чуть,
"Это кто-то, - прошептал я, - хочет в гости заглянуть,
Просто в гости кто-нибудь !"

Так отчетливо я помню - был декабрь, глухой и темный,
И камин не смел в лицо мне алым отсветом сверкнуть,
Я с тревогой ждал рассвета : в книгах не было ответа,
Как на свете жить без света той, кого уж не вернуть,
Без Линор, чье имя мог бы только ангел мне шепнуть
В небесах когда-нибудь.

Шелковое  колыханье, шторы пурпурной шуршанье
Страх внушало, сердце сжало, и, чтоб страх с души стряхнуть,
Стук в груди едва умеря, повторял я, сам не веря :
Кто-то там стучится в двери, хочет в гости заглянуть,
Поздно так стучится в двери, видно, хочет заглянуть
Просто в гости кто-нибудь.

Молча вслушавшись  в молчанье, я сказал без колебанья :
"Леди или сэр, простите, но случилось мне вздремнуть,
Не расслышал я вначале, так вы тихо постучали,
Так вы робко постучали..." И решился я взглянуть,
Распахнул пошире двери, чтобы выйти и взглянуть, -
Тьма, - и хоть бы кто-нибудь !

Я стоял, во мрак вперяясь, грезам странным предаваясь,
Так мечтать наш смертный разум никогда не мог дерзнуть,
А немая ночь молчала, тишина не отвечала,
Только слово прозвучало - кто мне мог его шепнуть ?
Я сказал "Линор" - и эхо мне ответ могло шепнуть...
Эхо - или кто-нибудь ?

Я в смятенье оглянулся, дверь закрыл и в дом вернулся,
Стук неясный  повторился, но теперь ясней чуть-чуть.
И сказал себе тогда я : "А, теперь я понимаю :
Это ветер, налетая, хочет ставни распахнуть,
Ну  конечно, это ветер хочет ставни распахнуть...
Ветер - или  кто-нибудь ?"

Но едва окно открыл я, - вдруг, расправив гордо крылья,
Перья черные взъероша и выпячивая грудь,
Шагом  вышел  из-за штор он, с видом лорда древний ворон,
И, наверно, счел за вздор он в знак приветствия кивнуть.
Он взлетел на бюст Паллады, сел и мне забыл кивнуть,
Сел - и хоть бы что-нибудь !

В перья черные разряжен, так он мрачен был и важен !
Я  невольно улыбнулся, хоть тоска сжимала грудь :
"Право, ты невзрачен с виду, но не дашь себя в обиду,
Древний ворон из Аида, совершивший мрачный путь
Ты скажи  мне, как ты звался там, откуда держишь путь ?"
Каркнул ворон : "Не вернуть !"

Я не мог не удивиться, что услышал вдруг от птицы
Человеческое слово, хоть не понял, в чем тут суть,
Но поверят все, пожалуй, что обычного тут мало :
Где, когда еще бывало, кто слыхал когда-нибудь,
Чтобы в комнате над дверью ворон сел когда-нибудь
Ворон с кличкой "Не вернуть" ?

Словно душу в это слово всю вложив, он замер снова,
Чтоб опять молчать сурово и пером не шелохнуть.
"Где друзья ? - пробормотал я. - И надежды растерял я,
Только он, кого не звал я, мне всю ночь терзает грудь...
Завтра он в Аид вернется, и покой вернется в грудь..."
Вдруг он каркнул : "Не вернуть !"

Вздрогнул я от звуков этих, - так удачно он ответил,
Я подумал : "Несомненно, он слыхал когда-нибудь
Слово это слишком часто, повторял его всечасно
За хозяином несчастным, что не мог и глаз сомкнуть,
Чьей последней, горькой песней, воплотившей жизни суть,
Стало слово "Не вернуть !".

И в упор на птицу глядя, кресло к двери и к Палладе
Я придвинул, улыбнувшись, хоть тоска сжимала грудь,
Сел, раздумывая снова, что же значит это слово
И на что он так сурово мне пытался намекнуть.
Древний, тощий, темный ворон мне пытался намекнуть,
Грозно каркнув : "Не вернуть !"

Так сидел я, размышляя, тишины не нарушая,
Чувствуя, как злобным взором ворон мне пронзает грудь.
И на бархат однотонный, слабым светом озаренный.
Головою утомленной я склонился, чтоб уснуть...
Но ее, что так любила здесь, на бархате, уснуть,
Никогда уж не вернуть !

Вдруг - как звон шагов по плитам на полу, ковром покрытом !
Словно в славе фимиама серафимы держат путь !
"Бог, - вскричал я в исступленье, - шлет  от страсти избавленье !
Пей, о, пей Бальзам Забвенья - и покой вернется в грудь !
Пей, забудь Линор навеки - и покой вернется в грудь ! "
Каркнул ворон : "Не вернуть !"

"О вещун ! Молю - хоть слово ! Птица ужаса ночного !
Буря ли тебя загнала, дьявол ли решил швырнуть
В скорбный мир моей пустыни, в дом, где ужас правит ныне, -
В Галааде, близ Святыни, есть бальзам, чтобы заснуть ?
Как вернуть покой, скажи мне, чтобы, все забыв, заснуть ?"
Каркнул ворон : "Не вернуть !"

"О вещун ! - вскричал я снова, - птица ужаса ночного !
Заклинаю небом, богом ! Крестный свой окончив путь,
Сброшу ли с души я бремя ? Отвечай, придет ли время,
И любимую  в Эдеме встречу ль я когда-нибудь ?
Вновь вернуть ее в объятья суждено ль когда-нибудь ?
Каркнул ворон : "Не вернуть !"

"Слушай, адское созданье ! Это слово-знак прощанья !
Вынь из сердца клюв проклятый ! В бурю и во мрак - твой путь !
Не роняй пера у двери, лжи твоей я не поверю !
Не хочу, чтоб здесь над дверью сел ты вновь когда-нибудь !
Одиночество былое дай вернуть когда-нибудь !"
Каркнул ворон : "Не вернуть !"

И не вздрогнет, не взлетит он, все сидит он, все сидит он,
Словно демон в дреме мрачной, взгляд навек вонзив мне в грудь,
Свет от лампы вниз струится, тень от ворона ложится,
И в тени зловещей птицы суждено душе тонуть...
Никогда из мрака душу, осужденную тонуть,
Не вернуть, о, не вернуть !


Перевод В. Космолинской, 1999

Полночь раз была глухая ; мысли - вялы и усталы,
Множество преданий странных в старой книге я прочел,
Грезил в зыбкой полудреме, и услышал незнакомый
Звук, как стук - неясный, скромный, в дверь жилища моего.
"Видно, гость, - пробормотал я, - у жилища моего.
Путник - только и всего".

Помню ясно, как вчера я - был декабрь, и догорая,
Угольки, как души, тая, рассыпались в прах и сор.
Жаждал утра я со страстью ; дел себе искал напрасно,
В море книг топил несчастье, - спи, погибшая Линор, -
Незабвенный, лучезарный, ангел с именем Линор, -
Имя здесь - ничто с тех пор.

Тут звенящий тихий шорох заскользил в пурпурных шторах,
Ужасом пронзив, какого прежде я не знал еще ;
И, чтоб сердце успокоить, повторил себе я строго :
"Это гость, что ищет крова - у жилища моего.
Путник поздний ищет крова у жилища моего.
Путник, только и всего".

Дрожь в душе своей унявши, я решил не медлить дальше,
"Сэр, - сказал, - Мадам, быть может, - право, искренней всего,
Умоляю вас, простите, был ваш стук настолько тихим,
Деликатнейшим и тихим в дверь жилища моего,
Что я вас едва расслышал". - Отпер дверь... И - никого.
Тьма лишь, больше ничего.

Я стоял, ошеломленный, в тьму глядящий, напряженный,
Дикой грезою пронзенный, небывалой до сих пор...
Долго ждал, но тьма молчала, больше знака не давала.
И одно лишь было слово здесь обронено : "Линор ?" -
Я шепнул его, и эхо мне вернуло вздох : "Линор !"
Ясный вздох - и явный вздор.

В дом пустой вернувшись снова, с болью в сердце - нет ей слова,
Вскоре стук услышал новый - громче прежнего того.
"Видно, - я сказал, - там что-то бьет в оконную решетку.
Надо бы проверить, что там странно так стучит в окно.
Только сердце успокою, и взгляну, что бьет в окно.
Ветер лишь, скорей всего !"

Только распахнул я ставни, как влетел, шумя крылами,
В дом мой Ворон величавый, очевидец тьмы времен.
И надменно, без почтенья, без малейшего смущенья,
Будто лорд, без приглашенья, важно сел над дверью он -
Заскочив на бюст Паллады, важно, будто бы на трон, -
Сел, и все, и замер он.

И при виде черной птицы, смог я вдруг развеселиться,
Словно шутка над испугом - этот траурный убор.
"Хоть хохол торчит - не очень, не пуглив ты, это точно, -
Я признал. - Зловещий Ворон, знающий Ночной простор -
Как зовешься, покоривший Ночь - Плутона злой простор ?"
Ворон каркнул - "Неверморе !"

Потрясен я был нескладной птицей, говорившей складно,
Пусть ответ ее, конечно, был не складный разговор ;
Невозможно согласиться, чтоб к кому влетела птица,
Осчастливив тем, что села, как еще один затвор, -
На скульптурный бюст над дверью, будто чудище-затвор, -
С этой кличкой - "Неверморе".

Но сидел он отрешенно, так сказав, на бюсте, словно
Вместе с этим странным словом жизнь покинула его,
Ничего не добавляя, ни пера не поправляя -
Лишь когда пробормотал я, "Как друзья все, до сих пор -
Утром он меня оставит, как Надежды, до сих пор." -
Вдруг изрек он : "Неверморе."

От внезапности я вздрогнул - да и кстати было слово.
"Несомненно, - я промолвил, - заучил он этот вздор -
Вздох хозяина, чьи беды не давали видеть света,
И печалям стал ответом, как припев иль заговор -
И надеждам отпеваньем - тот тоскливый заговор :
"О, довольно - неверморе."

Но, как прежде, эта птица - повод в шутке мне забыться ;
Кресло к двери развернул я, к бюсту, к Ворону в упор,
И на бархат опустился, и в фантазии пустился,
Сочиняя, что пророчил мне посланец давних пор -
Черный, мрачный и ужасный очевидец давних пор,
Мне прокаркав : "Неверморе".

Так сидел я, в размышленье, но уже без обращенья
К птице, чьи глаза сверкали, в сердце мне вжигая взор,
И мечтал я, отдыхая, мягкий бархат приминая,
Что свет лампы, обтекая, в странный превращал узор.
Фиолетовый тот бархат, тот причудливый узор
Ей не смять, ах, неверморе !

Воздух, в сладком представленье, загустел в хмельном куренье -
Серафим махнул кадилом, став незримо на ковер.
"Бедный грешник, - тут вскричал я, - Божьи ангелы, слетая,
Дарят отдых, мир, непентес горькой скорби о Линор ;
Жадно пей благой непентес - пей, и позабудь Линор !"
Каркнул Ворон : "Неверморе."

Я сказал : "Исчадье ада ! - Ворон вещий, или дьявол ! -
Послан ли сюда Лукавым, или брошен в сей простор
Ты неистовой стихией, в царство колдовской пустыни,
В дом, где Ужасом все стынет - о, ответь мне, вещий взор -
Ждет ли Галаад целебный ? - заклинаю, вещий взор !"
Каркнул Ворон : "Неверморе."

Я сказал : "Исчадье ада ! - Ворон вещий, или дьявол ! -
В Небесах, что Бог над нами, возлюбивший нас, простер -
Предреки : душе скорбящей, ныне далеко бродящей,
Встретится святая дева - ангел с именем Линор,
Незабвенный, лучезарный ангел с именем Линор."
Каркнул Ворон : "Неверморе."

"Птица-бес, ты стала лишней ! - завопил я тут, вскочивши. -
Убирайся - в Ночь, и Бурю, и Плутона злой простор ! -
Черных перьев не роняя, знака лжи не оставляя,
Дом немедля покидая - наш закончен разговор !
Клюв свой вынь навек из сердца, прочь же, кончен разговор !"
Каркнул Ворон : "Неверморе."

И сидит, сидит неслышно, не взлетая, неподвижно,
Дремлет на Палладе бледной черный демон до сих пор ;
Но глаза его сверкают, ничего не упускают,
В свете лампы он роняет тень на вытертый ковер.
И душе моей из тени, тяжко павшей на ковер,
Не подняться - неверморе.


Aleksandr Sergeyevich Yesenin-Volpin : Voron




Как-то ночью, в час террора, я читал впервые Мора,
Чтоб Утопии незнанье мне не ставили в укор.
В скучном, длинном описанье я искал упоминанья
Об арестах за блужданье в той стране, не знавшей ссор -
Потому что для блужданья никаких не надо ссор.
                 Но глубок ли Томас Мор ?

... Я вникал в уклад народа, в чьей стране мерзка свобода...
Вдруг как будто постучали... Кто так поздно ? Что за вздор !
И в сомненьи и в печали я шептал : "То друг едва ли,
Всех друзей давно услали... Хорошо бы просто вор !
И, в восторге от надежды, я сказал : Войдите, вор !
                 Кто-то каркнул : Nevermore !

... Все я понял. Ну, конечно, старый Ворон ! И поспешно
Я открыл окно - и вот он, статный ворон давних пор !
Он кудахнул в нетерпенье, озирая помещенье...
Я сказал тогда в смущенье : Что ж, присядьте на ковер ;
В этом доме нет Паллады, так что сядьте на ковер -
                 Вот ковер, and nothing more !

И нелепо и понуро он уселся, словно кура...
Но потом нашлась Паллада - да, велик мой книжный сор !
И взлетел и снова сел он - черный, как из смоли сделан,
Он глядел, как сонный демон, тыча клювом в титул "Мор",
Но внезапно оживился, стукнул клювом в титул "Мор"
                 И промолвил : Nevermore !

... Я подпрыгнул. О, Плутонец ! Молчаливый как тевтонец !
Ты взлетел, взглянул - и сразу, тонкий, едкий приговор !
Ты - мудрец, не корчи мину, - но открой хоть половину :
Как пройти в твою пучину ? Потому что с давних пор
Я боюсь другой пучины в царстве, грязном с давних пор...
                 Каркнул Ворон : Nevermore !

- Ворон, Ворон ! Вся планета ждет солдата, не поэта -
Вам в Плутонии, пожалуй, непонятен наш раздор !
О, какой грядущий гений об эпохе наших рвений
Сочинит венец творений, зло используя фольклор -
И, пожалуй, первым делом нами созданный фольклор !
                 Каркнул Ворон : Nevermore !

- О Пророк, не просто птица ! В нетерпенье есть граница,
И тогда берут Вольтера - или бомбу и топор.
Мы бледнели от позора - так, пускай не слишком скоро,
Ведь у нас разгар террора, - но придет ли Термидор ?
... Пал Дантон и Робеспьера поразил же Термидор !
                 Каркнул Ворон : Nevermore !

- О Пророк, не просто птица ! Есть ли ныне заграница,
Где свободный об искусстве не опасен разговор ?
Если есть, то добегу ли я в тот край, не встретив пули ?
В Нидерландах ли, в Перу ли я решил бы старый спор -
Романтизма с реализмом до сих пор не кончен спор !
                 Каркнул Ворон : Nevermore !

"Никогда !" - сказала птица... За морями заграница...
... Тут вломились два солдата, сонный дворник и маёр...
Перед ними я не шаркнул, одному в лицо лишь харкнул, -
Но зато как просто гаркнул черный ворон : Неверморе !
И вожу, вожу я тачку, повторяя : Nevermore...
                 Не подняться... Nevermore !

The Raven

translation by George Reavey

Once at night, in time of terror, I was reading Thomas More,
Les ignoring his Utopia might be laid at my own door.
In the long, dull exposition I was seeking confirmation
Of arrest for vagrancy in the land exempt from war,
Since this sort of vagrancy mecessitates no form of war.
                 Is he deep, this Thomas More ?

... And I pondered on the nation in whose land debased was freedom...
Sudently I heard a rapping ... Who so late ? A frightful bore !
Racked with doubt and sorrow, whispered : "It could hardly be a friend ;
All my friends have been imprisoned ... Must be thief come to the door."
In ecstatic expectation I called : "Thief, come in the door !"
                 Someone croaked out : "Nevermore !"

All was clear. Of course, it was the ancient Raven. In great haste,
I unlatched the window, saw the stately Raven of before !
In he rushed impatiently, and stared about the premises...
In conclusion I informed him : "You may sit here on the floor ;
In this house we have no Pallas, please be seated on the floor.
                 There's the floor, and nothing more !

Sullen and ungainly, like a brooding fowl he settled down ...
Somehow Pallas was unearthed ... I have a heap of bookish lore !
Fluttering, he perched once more ; and, black as pitch in his appearance,
Blinked there like a drowsy demon, pecking at the title "More"-
Suddenly aroused, his beak kept pecking at the title "More,"
                 And pronounced he : "Nevermore !"

I was startled. O, Plutonian ! Like a Teuton taciturn !
Perched above, with bitter words my conduct subtly you deplore !
Stop grimacing, wizzard bird ; reveal at least half of your mind ;
Your abyss, how penetrate ? For I have feared since time before
Yet another such abyss in realms corrupted heretofore ...
                 Croaked the Raven : Nevermore !

Raven, Raven ! All the planet waits the warrior, not the poet ;
In Plutonia you may not quite understand our discord sore !
O, what genius of tomorrow will compose about our strivings
In this age a crown of creations, making cunning use of folklore ;
And most likely take as subject our own fancy-fashioned folklore !
                 And croaked the Raven : Nevermore !

O Prophet, plainly no mere bird ! Impatience has a limit ;
Then Voltaire comes in most handy, bombs and hatchets, what is more.
Now that shame has made us pallid - may it come, though not too soon,
Since the terror's at the summit ! - will it come, this Thermidor ?
... Danton fell, and Robespierre was stricken down by Thermidor ?
                 Croaked the Raven : Nevermore

O, Prophet, plainly no mere bird ! Is there no foreign country,
Where to argue freely about art portends no peril sore ?
Shall I ever reach that region, if such be, and not get shot ?
In Perú or Netherlands, I'd solve that old contentious chore
Of the realist and romantic still disputing as before !
                 Croaked the Raven : Nevermore

"Never, never !" quoth the bird ... That foreign land's beyond the sea ...
Hereupon in burst two soldiers, drowsy doorman and a major ...
I did not click my heels before them, merely spat into a face,
But the Raven, somber Raven, simply croaked out : Nevermore !
Now I push and push a barrow, keep repeating Nevermore !
                 There's no rising ... Nevermore !